За четыре дня было убито двадцать белых и четырнадцать чернокожих. Около тысячи человек с той и другой стороны были ранены. Мой отец, который никогда не имел ничего общего с расистами, рассказывал мне эту историю много раз. Он всегда приводил ее в качестве примера жестокости людей по отношению друг к другу. Впоследствии я и сам имел возможность видеть подобное не раз.

Бронзевилль, по которому мы двигались, производил настолько убогое впечатление, что, казалось, упомянутые мною погромы происходили здесь не несколько десятилетий назад, а на прошлой неделе. Двери и окна некоторых магазинов были заколочены досками, как будто времена Великой депрессии отсюда и не уходили. Для многих, проживающих здесь так наверное, и было. Редко попадались работавшие парикмахерские, прачечные, аптеки. Тротуары были полны разгоряченными, вспотевшими чернокожими в основном мужчинами. Места для парковки машин были пусты. Это был бедный квартал. Машины проезжали здесь, не останавливаясь.

Мы же были вынуждены сейчас притормозить. Меня нельзя назвать расистом, но, когда в районе, подобном этому – бедному, негритянскому, – моя машина вынуждена останавливаться у светофора, я чувствую себя не в своей тарелке. В душе я поблагодарил Бога за то, что со мной в эту минуту был многозарядный карабин.

Впереди перед нами, подчиняясь красному сигналу светофора, остановился серый «бьюик седан». Затем видавший виды зеленый грузовик, кузов которого был закрыт желто-коричневым брезентовым тентом, проехал справа от меня и Уолта и тоже стал замедлять ход. Я привстал со своего сиденья.

– Видишь этот грузовик, – сказал я, указывая рукой. Мне пришлось повысить голос, так как в этот момент недалеко от нас, влево от Стейт-стрит, с грохотом проносился поезд надземки.

– Чего? – сказал Уолт.